Глухая тишина висит над округой. Еле слышно вздыхают камыши под слабым ветром. На луговине серым одеялом лежит туман.

В том месте, где тропа поворачивает в заросли камыша, их окликают:

— Стой, кто идет?

Лейтенант узнает голос Хайрулина и, невольно подражая его неисправимому акценту, тихо отвечает:

— Своя!

— Кто своя? Пароль!

— Мушка.

— Нэ-эт, нэ мушка.

— Приклад.

— Нэ-эт, нэ приклад.

— Хайрулин, своих не узнаешь?

— А вы, товарищ лейтенант, пароля забыли?

— Я-то не забыл, да ведь ты не часовой в деревне. Здесь граница. А по границе ночью ходят или свои, или совсем чужие. Своих надо по шагам узнавать, а чужим сразу командовать: «Руки вверх!» Иначе вместо пароля можно получить пулю... Ну, как дела?

— Тихо, товарищ лейтенант.

— То-то и оно. Где остальные?

— Здесь. — Хайрулин дважды сдвоенно клацает прицельной планкой — условный сигнал «все ко мне».

— Отставить, — говорит Грач. — Продолжайте нести службу.

Он шагает на тропу, но тут сзади из камышей слышится сдавленный волнением голос Горохова:

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!..

Так зовут, когда случается что-то чрезвычайное. Горохов стоит глубоко в воде, едва не черпая голенищами, и показывает куда-то вдаль, в просвет меж камышами. Этот просвет был вырезан специально для наблюдения неделю назад, и Грач, с удовольствием подметив эту свою предусмотрительность, входит в воду, вглядывается в серую вуаль тумана.

— Плывет кто-то. Там, правее.

В густых сумерках, временами сливаясь с противоположным берегом, двигалось что-то массивное.

— Гребут. Я слышу.

Теперь и сам Грач слышит всплески весел и понимает: кто-то подгребает к нашему берегу, используя сильное прибивное течение. Это не удивляет: за последние месяцы пограничники привыкли к частым «ошибкам» чужих «рыбаков». Через минуту лейтенант разглядел в сумерках три лодки с солдатами.